В Германии родятся разные секты, Которые очень приблизятся к счастливому язычеству: Пленённое сердце и малый результат, Они вернутся к уплате истинной десятины.
 
Предсказание Мастера Мишеля Нострадамуса, 1555 г.
 
Когда мы оглядываемся на время до 1914 г., кажется, что мы живём в другую эпоху. То, что с нами сегодня происходит, вряд ли даже приснилось бы до войны. Вначале мы отнеслись к войне между цивилизованными нациями как к чуши, ибо такая абсурдность, несомненно, становилась всё менее и менее возможной в нашем рациональном, интернационально организованном мире. С войной пришло то, что можно назвать лишь бесовским шабашем. Фантастические революции и решительное перекраивание карт; в политической сфере возникают феномены, прототипы которых находятся в средневековье и античности; государства проглатывают соседей и своими тоталитарными претензиями переплёвывают любое предыдущее теократическое намерение; и христиане, и евреи подвергаются преследованиям; политические убийства сплошь и рядом, оптом, и, наконец, мы только что стали свидетелями головокружительного пиратского рейда на мирных, полуцивилизованных людей3.
 
Когда такие события происходят в сфере политической, то вряд ли стоит удивляться, что и другие сферы продуцируют те же характерные явления. В царстве философии надо быть терпеливым, ибо у философа должно быть время на раздумье перед тем, как он сможет понять, в каком времени мы живём. Но царство религии уже произвело на свет некоторые, очень значительные события.
 
Движение безбожия в России вообще-то не удивляет, потому что греческая православная церковь уподобилась своим лампадам и иконам, нагромоздив обилие ритуалов и религиозного убранства. На Ближнем Востоке облегчённо вздохнули, когда, освободившись от самих себя, покинули курящуюся фимиамом атмосферу православной церкви и пришли к честной мечети, где возвышенное и невидимое всеприсутствие Аллаха не было вытеснено обилием подмен. Каким бы плачевно низким ни был духовный уровень у "научного" противодействия, всё же было неизбежно, что XIX столетие и его "научное" просвещение рано или поздно дойдёт до России.
 
Но любопытен тот, мягко говоря, пикантный факт, что старый бог бури и натиска, давно бездействующий Вотан, смог проснуться, как потухший вулкан, к новой деятельности в цивилизованной стране, о которой давно уже думали, что она переросла средневековье. Мы увидели Вотана, возрождённого в молодёжном движении, и кровь нескольких овец пролилась в жертвоприношениях, возвестивших самое начало его возвращения. С рюкзаком и лютней белокурые юноши, а иногда и девушки появились как не ведающие отдыха странники на дорогах от Нордкапа до Сицилии, верные слуги скитающегося бога. Позже, ближе к концу Веймарской республики, роль странствующих переняли тысячи и тысячи безработных, которых можно было встретить везде на дорогах их бесцельных путешествий. А к 1933 г. гуляющих уже не осталось, люди сотнями тысяч маршировали. Движение Гитлера повергло всю Германию к его ногам, от пятилетних до ветеранов, и поставило спектакль великой миграции людей, спектакль, знаменующий время. Вотан путешественник проснулся. Он появился на свет в немного застенчивом виде, на сборищах сект простых людей Северной Германии, обсуждавших то, как Христос восседает на белой лошади. Я не знаю, возможно ли, чтобы эти люди сознавали древнюю связь Вотана с фигурами Христа или Диониса, но, думаю, вряд ли.
 
Вотан — это лишённый покоя путешественник, который творит беспокойство и вызывает раздоры то там, то здесь или же действует магически. С приходом христианства он превратился в дьявола и жил только в быстро затухавших местных традициях призрачным охотником, которого видят в штормовую ночь со своей свитой. А роль неутомимого путешественника в средневековье перешла к Агасферу, Вечному Жиду4, который является не иудейской, а христианской легендой. Другими словами, мотив странника, который не принял Христа, был спроецирован на евреев, точно так же, как мы всегда переоткрываем наши собственные психологические содержания, ставшие бессознательными, у других людей. Так или иначе, но здесь присутствует та психологическая тонкость, которую можно упомянуть, — антисемитское движение совпало с пробуждением Вотана.
 
Немецкая молодёжь, праздновавшая солнцестояние, была не первой, услышавшей шум в первобытном лесу бессознательного. Её предвосхитил Ницше, Шулер, Стефан Георге и Клагес5. Литературная традиция Рейна и деревенского юга Майна имеет классическую форму, которую не так-то легко отбросить. Поэтому любая интерпретация, приходящая отсюда, стремится вернуться к классической модели, к античному опьянению и роскоши, т.е. к Дионису, "puer aeternus"6 и к космогоническому Эросу7. Обращение к ним, конечно, ближе точке зрения культурного, образованного человека, но Вотан — всё же более точное толкование. Он является богом бури и неистовства и высвобождает сильные чувства и страсть к войне. Кроме того, Вотан верховный маг и колдун, близкий всякой оккультной тайне.
 
В случае с Ницше надо учесть целый ряд индивидуальных факторов. Он блаженно не сознавал свою немецкую почву; он открыл обывателей в академическом мире. К тому же он пришел к выводу, что бог умер, и это привело к встрече Заратустры с неизвестным богом неожиданного вида, то в виде врага, то в облике самого Заратустры. Потому-то Заратустра сам себе предсказатель, колдун и буря:
 
Подобно ветру я однажды пронесусь среди них, и вместе с моим духом возьмите дыхание из их духа: так велит моё будущее.
Воистину сильный ветер — это Заратустра, и он предостерегает как врагов, так и тех, кто плюет и низвергает:
Смотри, не плюнь против ветра!8
 
Эта тема снова всплывает во сне Заратустры. Ему снится, что он стал хранителем могил в "Одинокой горной крепости смерти". О том, что произошло после огромных и бесплодных усилий открыть ворота, он поведал:
 
Тогда бушующий ветер распахнул створы их: свистя, крича, разрезая воздух, бросил он
мне чёрный гроб.
И среди шума, свиста и пронзительного воя раскололся гроб, и из него раздался смех на
тысячу ладов...
Не ты ли сам этот ветер, с пронзительным свистом распахивающий ворота в замке  Смерти?
Не ты ли сам этот гроб, наполненный многоцветной злобою и ангельскими гримасами?9
 
Ницшевская тайна сбрасывает всю маскировку и возникает явственно, даже яростно в этом образе. Много лет назад, в 1863 или 1864 г., Ницше написал в поэме "Незнакомому богу":
 
Я должен знать тебя, незнакомый Некто,
Тебя, кто обнаруживает глубины в моей душе,
И несётся, как буря, сквозь мою жизнь.
Ты — непостижимый, и всё же мой король!
Я должен знать тебя, и даже беречь тебя.
 
И через двенадцать лет в чудесной "Мистральной песне" он говорит:
 
Мистральный ветер, ты охотник за облаками,
Ты губишь страдания, ты — очиститель небес,
Ты — бушующий шторм, как я люблю тебя!
И родились ли мы оба первенцами
Из одного и того же чрева, навсегда предназначенные
Одной судьбе?
 
В дифирамбе, известном как "Плач Ариадны", Ницше целиком, весь — жертва бога охотника и не может ни на минуту освободиться даже последующим насильственным самоизбавлением от Заратустры:
 
Распростертый, растянутый, дрожащий,
Как и он, наполовину мёртвый и холодный, только
ноги ещё теплы — и сотрясаемый, о, неизвестными лихорадками,
Содрогаемый отточенными, холодными, ледяными
тонкими стрелами, отточенными тобой — преследующее
моё воображение!
Невыразимый! Тёмный! Больнопугающий!
Ты охотник позади облачных гор!
А сейчас молния, пущенная тобой,
Ты — насмешливый глаз, что мной в темноте наблюдаем,
он делает так, что я лежу, подчинив себя, скрутив себя, содрогаемый
постоянной, вечной пыткой,
И обуянный
Тобой, жесточайший охотник,
Ты, незнакомый — БОГ...
 
Эта живейшая картина изумительной фигуры бога охотника, конечно, основана на переживании и не может быть объяснена просто дифирамбичностью языка. Можно найти следы происхождения этой фигуры в книге о юности Ницше, написанной его сестрой Элизабет Фёрстер Ницше, в которой описывается переживание, связанное с этим богом, когда Ницше был школьником в Пфорте и ему было 15 лет10. Ницше бродил ночью по унылому лесу и, напуганный впечатлением от "пронзительного крика из соседнего психиатрического приюта", повстречался с охотником, чьи "Черты были дики и жутки". В долине, "окружённой со всех сторон густым подлеском", охотник поднёс свисток к губам и выдул такую "душераздирающую ноту", что Ницше лишился рассудка и пришёл в себя лишь в Пфорте. Это был кошмар. Показательно, что столкновение с охотником поставило вопрос о путешествии в Тойченталь (Teutschental)11, ради чего автор кошмара действительно собрался идти в Эйслебен, город Лютера. Едва ли можно ошибочно истолковать пронзительный свист бога бури в лесу лунатиков.
 
Действительно ли только классический филолог, сидящий в Ницше, привел к богу, названному Дионисом, вместо Вотана, или, может быть, это результат фатального столкновения с Вагнером?
 
В "Царстве без пространства" ("Reich ohne Reum")12, впервые опубликованном в 1919 г., Бруно Гютц увидел тайну прихода немецких событий в виде очень характерного видения. Я не забуду эту маленькую книжку, так она меня поразила тогда предсказанием немецкой бури. Она предвидела конфликт царства идей и царства жизни; она изобразила двойную природу бога бури и тайного созерцания. Вотан исчез, когда пали его дубы, и снова возник, когда христианский бог оказался слишком слабым, чтобы спасти своих христиан от братоубийственной резни. Когда его Святейшество Папа Римский мог только горько жаловаться Богу и был бессилен помочь своей Grex segregatus13 хоть как-нибудь иначе, одноглазый старый охотник на опушке немецких лесов смеялся и седлал Слейпнира14.
 
Мы, опираясь на экономические, политические и психологические факторы, убеждены, что новый мир — мир благоразумный. Но если мы забудем на мгновение, что живём в 1936 г. от Рождества Христова, и отбросим действующую из самых лучших побуждений человеческую — слишком человеческую — позицию, а также вместо себя свалим на Бога — или богов — ответственность за сегодняшние события, то гипотеза о Вотане нам сможет всё прекрасно объяснить. Собственно говоря, я рискую сделать еретическое предположение, что бездонная глубина и непостижимый характер старого Вотана раскрывает национал-социализм глубже, чем все три разумных фактора, сложенных вместе. Понятно, что каждый из этих экономических, политических и психологических факторов объясняет какой-нибудь важный аспект положения дел, происходящих в Германии, но всё же Вотан объясняет лучше. Он особенно чётко выявляет то, что относится к общему феномену, такому необъяснимому и непостижимому для чуждого человека, как бы глубоко он его ни обдумывал.
 
Общий феномен можно резюмировать как Одержимость (Ergriffenheit) — состояние существа побуждаемого или почти одержимого. Это выражение недвусмысленно обосновывает наличие некоего Одержимого (Ergriffener) — того, кто побуждаем чем-либо, а также Одержащего (Ergreifer) — того или чего-либо, что побуждает или "одерживает". Вотан — это Одержащий людей, и он реально единственное объяснение, если только мы не хотим обожествлять Гитлера, то есть делать именно то, что и сделали с ним сегодня! Да, Вотан разделяет свои качества со своим двоюродным братом Дионисом, но, похоже, что последний оказывает воздействие на женщин. Менады15 — проявления женского сексуального влечения, и, как гласит миф, проявления достаточно опасные. Вотан ограничился берсерками16, нашедшими своё призвание в охранении мифических королей.
 
Разуму, ещё по-детски наивному, боги представляются так называемыми метафизическими сущностями или существами (entia)17, бытующими в себе, либо же он считает их несерьёзной и суеверной выдумкой. С обеих точек зрения приведённая параллель между redivivus18 Вотана и социальной, политической, психологической бурей может быть ценной хотя бы как иносказание, т.е. "как будто бы". Но разум вырывается из своих оков, утверждая метафизическое существование богов. Такое постулирование настолько же самонадеянно, как и мнение, что богов можно изобрести, ибо несомненно, что боги — это персонификация психических сил. Тех психических сил, которые не имеют почти ничего общего с сознательным разумом, хотя мы и очень любим забавляться идеей того, что сознательный разум и психика тождественны. Это только интеллектуальное предположение, но мы напуганы "метафизическим" и поэтому развили манию всё рационально объяснять. Эта пара всегда была братьями врагами, и естественно, что надо бояться их конфликта. "Психические силы" в действительности относятся к бессознательному. Всё, что подбирается к нам из этого тёмного царства и приходит вроде бы извне, мы с уверенностью воспринимаем как реальность. В противном же случае оно рассматривается как галлюцинация, следовательно, как нечто неистинное. Идея, что нечто, не приходящее извне, может быть верным, пока ещё с трудом пробивается к человечеству.
 
Для облегчения понимания и избежания предубеждённости надо было бы вместо Вотана сказать о "furor teutonicus"19. Но тут может идти речь более о сходстве, нежели полной замене, ибо получится, что "furor" просто психологизация Вотана, что говорит нам лишь о том, что люди находятся в состоянии "помешательства". А так мы можем упустить ценную характеристику феномена в целом, т.е. драматический аспект Одержащего и Одержимого, что является наиболее выразительной частью немецкого феномена. Один человек, явно одержимый, заразил всех людей так, что всё пришло в движение и, более того, взяло опасный курс.
 
Мне кажется, что Вотан как гипотеза "попадает в яблочко". Похоже, он действительно дремал в Кифхойзеровской горе, пока вороны его не позвали и не возвестили рассвет20. Вотан — это основополагающая характеристика немецкой души, иррациональный, психический её фактор, действующий как циклон на высокое давление цивилизации и сметающий её прочь. Почитатели Вотана, несмотря на всю их эксцентричность и причуды, похоже, оценивали эмпирические факты более верно, чем поклонники разума. По-видимому, все до одного забыли, что Вотан представляет первобытный немецкий фактор и что он — самое точное выражение и неподражаемая персонификация основного человеческого качества, которое особенно характеризует немца. Хьюстон Стюарт Чемберлен21, правда, выступает симптомом, вызывающим подозрение, что скрытые завесой боги могут дремать и в другом месте. Но в Германии симптомы очевидны: выпячивание немецкой, т.е. арийской, расы, акцент на кровь и связь с землёй, народные обычаи, возвращенные к жизни, Вагалаусские (Wagalawei) песни, полёт валькирий22, пророк Иисус в виде белокурого и голубоглазого героя, греческая мать Святого Павла, дьявол как международный Эльберих23 еврейского или масонского сорта, нордическая Аврора Бореалис24 как светоч цивилизации и презрение к "низшим", средиземноморским расам. Всё это — обязательные части сценария, который разыгрывается, и, по сути, всё это означает одно: бог уже вступил во "владение" немцами, и их дом полон "могущественным ветром". Если я не ошибаюсь, вскоре после того, как Гитлер захватил власть, в "Панче" появилась такая карикатура: торжествующий берсерк вырывается из своих оков. Дикая, иррациональная буря разразилась в Германии, а мы все надеялись, что это обычные перемены погоды.
 
В Швейцарии дела идут сравнительно хорошо, хотя изредка доносятся порывы ветра с севера и юга. Иногда ветер приобретает угрожающие звучания, а иногда кажется, что он нашёптывает совсем безвредно и даже идиллически, так что никто и не тревожится. Мы достаточно мудры, "чтобы позволить спящей собаке лежать", можем вести свою жизнь, таким образом, достаточно разумно. Иногда можно услышать, что у швейцарца особая сопротивляемость к своим проблемам. Я должен отвергнуть это обвинение. Швейцарец является интроспективным, но он ни за что на свете не признается себе в чем-либо, даже когда замечает ветер на своей земле. Вот так же и мы платим нашу безмолвную дань немецкой эпохе бури и натиска25. Но мы никогда не вспоминаем об этом, что даёт нам возможность чувствовать своё превосходство. Тем не менее это всё — немцы, у которых есть практический шанс поучиться, фактически имеется благоприятная возможность, может быть, уникальная в истории. Они подвергают души тем опасностям, от которых христианство пытается спасти человечество, и могут научиться понимать природу этих опасностей в глубине своих душ.
 
Германия — земля духовных катастроф, где известные природные явления никогда не предполагали большего, чем требование мира, не без соображений о мировом господстве. Нарушитель спокойствия — ветер, дующий в Европу из бескрайней и первобытной Азии, проносящийся по широкому фронту от Фракии до Балтики. Иногда он дует извне и разметает народы перед собой, как сухие листья, а иногда действует изнутри и внушает людям идеи, сотрясающие основы мира. Это стихийный Дионис, врывающийся в Аполлонийский порядок. Назовём творца этой бури Вотаном, и мы очень много сможем узнать о его характере, изучая историю и ход революций и беспорядков, которые он породил в духовном и политическом мире. Но чтобы понять его характер совершенно точно, надо вернуться в то время, когда человечество использовало мифологический язык и не пыталось объяснить каждую вещь, примеряя её на человека и его ограниченные способности. Язык мифов уходит вниз, в глубочайшие первопричины, в психику и её автономные силы. Древнейшая интуиция человека воплотила эти силы в богов и описала как можно полнее и тщательнее в соответствии с их разнообразными характерами в мифах. Это стало возможным, потому что здесь — проблема основных и неизменных типов или образов, присущих бессознательному многих народов. Поведение народа получает свой специфический характер из собственных, лежащих в основании образов, и, следовательно, можно говорить о некоем архетипе "Вотана"26. Как автономный психический фактор, Вотан порождает эффекты коллективной жизни людей и в соответствии с этим также раскрывает свой характер. Так что Вотан имеет характерную биологию, вытекающую из его особенностей, совершенно независимую от природы человека. Лишь иногда, время от времени, люди падают, сраженные непреодолимым влиянием этого бессознательного фактора. Когда фактор бездействует, архетип Вотана осознается не больше скрытой эпилепсии. Мог ли немец, уже будучи взрослым в 1914 г., предвидеть, что произойдет в 1935 г.? Такое удивительное изменение — эффект бога ветра, что "проносится там, где ему нравится, и ты вслед за ним слышишь звук, но не можешь сказать, откуда он явился и куда он правит". Он подхватил всё лежащее на его пути и вырвал с корнями всё, что не крепко держалось. Когда несётся ветер, всё — ненадёжно, внешнее и внутреннее — всё вскрывается.
 
Как раз недавно опубликовал монографию, посвященную Вотану, Мартин Нинк27, — весьма желанное дополнение нашему знанию о характере этого бога. Пусть читатель не пугается того, что эта книга — обычное научное исследование с академической точки зрения. Действительно, она очень объективно и вполне достойно оценивает правила науки; в ней чрезвычайно обширный материал тщательно собран и приведён в стройную систему. Но что важнее, чувствуется, что автор жизненно заинтересован в материале, что струна Вотана вибрирует и в нём. Это не критика, наоборот, большое достоинство книги, которая без этой вибрации легко опустилась бы до неинтересного каталога. Авторская Одержимость внесла жизнь в программу, что особенно заметно в последней главе "Обзор".
 
Нинк действительно создаёт величественный портрет немецкого архетипа Вотана. Описывая его в десяти главах, использует весь имеющийся в наличии материал: Вотан как берсерк, как бог бури, путешественник, воин, как бог Чарование, бог Возжелание, повелитель и Ein heria28, магистр тайноведения, волшебник и бог поэтов. Не забыты ни валькирии, ни fulgia29, ведь они относятся к мистическому окружению и пророческому значению Вотана. Особенно прозрачны изыскания Нинка по этимологии имени. Становится ясно, что Вотан не только бог ярости и неистовства, соединяющий инстинктивную и эмоциональную стороны бессознательного. В Вотане проявляется и интуитивная и вдохновляющая сторона — он понимает руны30 и может толковать судьбу.
 
Римляне отождествляли Вотана с Меркурием, но в действительности индивидуальный характер Вотана не соотносится с каким-либо из римских или греческих богов, хотя и существует некоторое сходство. Он странствует, например, как Меркурий; правит смертями как Плутон и Кронос, и с Дионисом его связывает эмоциональное неистовство, особенно в гадательном аспекте. Удивительно, что Нинк не упомянул Гермеса, греческого бога откровения. Как Пневма31 и Нус32, Гермес тоже связан с ветром, он может быть мостом к христианской Пневме и к явлению, произошедшему на Троицын день33. Как и Поймандр34, Гермес — Одержащий людей. Нинк правильно выделяет то, что Дионис и другие греческие боги всегда оставались под верховной властью Зевса, и эта власть указывает на фундаментальное отличие греческого и немецкого темперамента. Нинк предполагает внутреннюю взаимосвязь Вотана и Кроноса; и недавнее поражение, возможно, знак того, что архетип Вотана был однажды захвачен и расцеплен в далекой античности.
 
Во всяком случае, немецкий бог представляет цельность, относящуюся к первобытному уровню, к психологическому состоянию, в котором человеческая воля почти идентична божественной и, значит, целиком в руках судьбы. Но существовали греческие боги, помогающие человеку против других богов, а отец Зевс находится на подступах к идеалу благодетельного, просвещённого деспота.
 
Не путь для Вотана — стоять и выказывать признаки возраста. Он просто исчез, когда время обернулось против него, и был невидим более тысячи лет, что означает, что действовал он лишь анонимно и косвенно. Архетипы походят на ложа рек, высохших, потому что их покинула вода, которая может вернуться в любое время. Архетип иногда, как старое русло, по которому в какое-то время текла вода жизни, прорезая для себя глубокую протоку. Дольше она текла — глубже протока и больше вероятность того, что раньше или позже вода вернётся. Индивидуумы в обществе и, в большей мере, в государстве могут управлять этой водой и регулировать её наподобие канала. Но когда вода достигает жизни наций, она становится великой хлынувшей рекой, вне контроля человека, но во власти того, что было всегда сильней, чем человек. Лиге Наций дали международную власть, и что же — одни считают её нуждающимся в заботе и опеке дитём, другие — неудавшейся попыткой. Вот так — нет узды на жизнь народов и жизнь летит бессознательно, без понимания того, куда она летит; похожа на камень, с грохотом несущийся вниз по склону до тех пор, пока, натолкнувшись на препятствие, крепче, чем он сам, не остановится. Политические события так же движутся от одного безвыходного состояния к другому, вроде воды в потоке, вдруг пойманной в водоворотах, водостоках, болотах. Всё человеческое властвование заканчивается, когда индивид захвачен массовым движением и начинают функционировать архетипы. Такое же явление можно наблюдать, когда в жизни индивид сталкивается с ситуациями, неподвластными тем способам преодоления, с которыми он знаком. И Достаточно оглянуться на юг или север Швейцарии и получить прекрасную возможность рассмотреть, как так называемый Вождь (Fuhrers) ведёт себя, сталкиваясь с движением в массах.
 
Правящий архетип не остается одним и тем же навсегда, выражающим только себя, например, в ожидании царства над миром, находясь во временном заточении. Архетип отца в Средиземноморье, созидающего порядок и вершащего справедливость или даже выражающего доброжелательность, был потрясён до своих оснований по всему Северу Европы. Красноречивое свидетельство этому — сегодняшняя судьба христианских церквей. Становится ясным (фашизм в Италии и положение дел в Испании), что шок значителен даже там, где трудно было и представить, — на Юге. Католическая церковь сама больше не в состоянии представить доказательство своей силы.
 
Народный бог напал на христианство под разными именами по широкому фронту. В России его назвали техническими достижениями и наукой, в Италии — Дуче, в Германии — "немецкая вера", "немецкое христианство" или "Государство". "Немецкие христиане"35 — это тарабарщина. Было бы лучше для них, войди они в хауэровское "Движение за немецкую веру"36. Эти люди порядочны, действуют из самых лучших побуждений, они честно принимают свою Одержимость и внутри себя пытаются примириться с этим новым и неоспоримым фактом. Они переносят огромное число неприятностей, чтобы облечь их в видимое содержание не слишком опасным путём поиска исторических параллелей, чтобы сохранить хотя бы видимость связующего защитного покрова. Такая деятельность открывает утешающее преходящее сияние великих людей прошлого. Тут и великие немецкие мистики, среди них, например, Майстер Экхарт, немец, который тоже был Одержимым. Таким образом, избегается большинство неловких вопросов типа: "Кто же этот "Одержащий"? Конечно же, это всегда был Бог. Но как Хауэр вместе со своей всемирной индогерманской сферой съезжает всё больше и больше к нордической стороне, особенно к "Эдде", так и Одержимость проявляется всё более и более в "немецком" вероучении, и становится всё более понятным, что "бог для немцев" — это "немецкий" бог.
 
Нельзя удержаться от волнения, читая хауэровскую книгу37, когда представляешь её трагической и в сущности даже героической попыткой добросовестного ученого. Хауэр не сознавал происходящего с ним. Как немец, он был разбужен и движим неслышным голосом Одержащего. И сейчас он пытается всей своей мощью, всеми своими знаниями и способностями выстроить мост между тёмными жизнесилами и светлым миром исторических идей и фигур. Но могут ли все эти чудесные вещи — относящиеся к прошлому, где было другое умонастроение человека, — помочь человеку нынешнему, если он сталкивается с живым и бездонным первобытным богом, которого никогда не ощущал до этого? Человек втянут, как сухой лист, в буйный вихрь, и ритмические аллитерации "Эдды" неразрывно соединены с христианскими мистическими текстами, немецкой поэзией и мудростью Упанишад38. И Хауэр, сам Одержимый, использует лежащие в основе немецкого языка богатые и многозначные слова в той степени, которой и сам никогда не знал. Это не воздание должного ни Хауэру, санскритскому ученому, ни "Эдде", так как и то и другое было до. Это — дело Кайроса39, чьё настоящее имя — Вотан, как это следует из ближайшего рассмотрения. Поэтому я хотел бы посоветовать "Движению за немецкую веру" отбросить свою излишнюю щепетильность — интеллигентные люди не спутают вас с теми вульгарными поклонниками Вотана, чья правоверность не более чем претензия. Есть люди в "Движении за немецкую веру" достаточно интеллигентные и человечные, чтобы верить и, более того, знать, что бог немцев — это Вотан, а не общий христианский Бог. Это трагический опыт, а не позор. Ужасно попасть в руки живого бога. Хорошо известно, что и Яхве не был исключением из этого правила. Филистимляне, адомитяне, амориты и прочие, пребывавшие вне Яхве, нашли это чрезвычайно неприятным, и всё христианство долго страдало под семитским испытанием божественного Аллаха. Мы, стоящие в стороне, судим немцев так, как будто они сознательны, были действующими силами, но, может быть, мы ближе к истине, когда считаем их и жертвами.
 
Надо сделать вывод на будущее, чтобы быть последовательными, рассматривая немецкие события с нашей — предположительно особой — точки зрения: Вотан показал себя беспокойным, буйным и бурным, а это лишь одна из сторон его характера. Он обладает на своей другой стороне, которая на время тоже способна стать видимой, различными экстатическими и пророческими качествами. Если вывод окажется верным, то национал-социализм — не последнее слово. Скрытым на заднем плане должно находиться то, что до некоторых пор мы не способны вообразить, но можем ожидать появления в ходе следующих лет или десятилетий. Пробуждение Вотана — это порядок отступления или ухода назад, в прошлое. Река была запружена и прорвалась в своё первоначальное русло. Но эта запруда не навсегда, это скорей "reculer pour mieux sauter"40, и вода прорвёт преграду. Потом, позже, мы узнаем, что говорит Вотан, когда он "шепчется с черепом Мимира".*
 
*Перевод Яволод, 2003. Примечания в данной публикации опущены.