Русский митрополит Климент Смолятич (с 1147 по 1154 год), в своем «Послании к Фоме» отвечая на упреки «ревнителей благочестия» признает, что «...писах от Омира, и от Аристотеля, и от Платона, иже во елиньскых нырех славне беша», показывая тем самым незазорность обращения к индоевропейской мудрости при правильном методологическом подходе. Прошла уже почти тысяча лет, а упреки все те же, впрочем, и обращение к мудрости предков тоже. И раз уж тогда, в XII по Р.Х., это было возможно, то и сегодня обращение к тексту Гомера («Омира») не будет бесполезным, а на наш взгляд должно стать необходимым. Почему это так, надеюсь, станет понятно после нижеследующего.
 
Речь пойдет об еще одном косвенном доказательстве праиндоевропейского монотеизма основанного на толковании очень известного, но совершенно непонятного исторического эпизода о котором сообщает Гомер. А именно о «Троянском коне». Мы не будем здесь пересказывать эту историю — она известна практически всем. Начнем сразу с того, что малая вероятность этого события ставила в затруднение самих греческих авторов, об этом говорит, в частности, восьмая речь вифинца Диона Хрисостома, посвящённая Троянской войне (II в. по Р.Х.): «...ахейцы, принесшие посвятительный дар Афине с подобающей надписью, как обычай велит побежденным, — эти ахейцы тем не менее будто бы взяли Трою, а в деревянном коне смогла спрятаться целая рать! Трояне же, заподозрив неладное и порешив сжечь коня или разрубить его на куски и все-таки ничего этого не сделав, пируют себе и засыпают, хотя Кассандра все это им предрекала. Разве не напоминает это, по правде сказать, сны и вымыслы несусветные?».

Выше, в той же речи Дион приводит собственную реконструкцию событий: «После того как дали о том клятвы [как он же говорит в другом месте „что ни эллины никогда не вторгнутся в Азию, покуда в ней правит род Приама, ни Приамиды не пойдут войной против Пелопоннеса“ — А.И.] и конь — громадное обетное сооружение — воздвигнут был ахейцами, трояне подвели его к городу, а поскольку в ворота он не проходил, снесли часть стены. Вот откуда смехотворный рассказ о взятии города конем. А войско ахеян, заключив договор на этих условиях, покинуло страну». Мы, разумеется, представим свою версию эпизода этого «кровавого индоевропейского спора». И, сначала, вспомним, какие ассоциации в контексте дохристианской индоевропейской Сакральной Традиции несет сам образ коня, с заключенными внутрь людьми.

В своих «Записках о галльской войне» Гай Юлий Цезарь сообщает, среди прочего, о практике человеческих жертвоприношений в среде кельтов: «Именно галлы думают, что бессмертных богов можно умилостивить не иначе, как принесением в жертву за человеческую жизнь также человеческой жизни. У них заведены даже общественные жертвоприношения этого рода. Некоторые племена употребляют для этой цели огромные чучела, сделанные из прутьев, члены которых они наполняют живыми людьми; они поджигают их снизу, и люди сгорают в пламени. Но, по их мнению, еще угоднее бессмертным богам принесение в жертву попавшихся в воровстве, грабеже или другом тяжелом преступлении; а когда таких людей не хватает, тогда они прибегают к принесению в жертву даже невиновных» (VI,16).

Подобные известия сохранились и о славянах. Для примера можно вспомнить сообщения Повести временных лет, касающиеся попыток реанимации язычества Владимиром Святославичем, накануне принятия Русью христианства; также и сообщения греческих авторов о принесении в жертву военнопленных его отцом Святославом. Не будем перегружать текст цитатами, — каждый кто в состоянии, хотя бы с малой степенью беспристрастной критики, относиться к истории, не станет «обелять» славянское язычество. В данном случае важно другое. А именно, что все эти свидетельства единогласуют с сообщением Цезаря о кельтах, а именно о том, что в жертву богам, как правило приносились преступники и военнопленные. Повторимся, отрывок из «Записок...» Цезаря особо важен для нас тем, что рассказывает об одной конкретной форме жертвоприношения, связанной с изготовлением чучела из деревянных прутьев, в которое помещали нескольких людей. Это культовая практика кельтов очень напоминает троянского коня, внутри которого находились греческие войны.

В ведической традиции известен ритуал ашвамедха (asvamedha), который практиковался исключительно царями. О назначении ритуала рассказывается в Ригведе (I, 162, 22):

Пусть боевой конь [принесет] нам прекрасных коров, прекрасных коней,
Детей мужского пола, а также богатство, кормящее всех!
Пусть Адити создаст нам безгрешность!
Пусть конь, сопровождаемый жертвенным возлиянием, добудет нам власть!
(перевод Т.Я. Елизаренковой)

При этом ритуал ашвамедхи повторяет пурушамедха, как по форме, так и по исполнению. Пурушамедха названа так в честь первочеловека Пуруши. Также и всадники — Ашвины, божественные близнецы, повторяют образ Пуруши. В перспективе изначальной традиции они синонимичны, поскольку в реконструируемом индоевропейском мифе о Божественных близнецах (Διοσχουροι — Диоскуры, «Сыновья Бога-Дия-Зевса» в греческой традиции; Divo napata — «Сыновья Бога неба» в древнеиндийской традиции; Dievo suneliai — «Сыновья Бога» в литовской традиции), один из них обладает Божественной, а другой человеческой природой. Это равносильно соединению Божества и творения, образу, который являет со-бытие Бога и мiра, полноту всего. Этот же образ являет индоарийский Вишведева (букв. «Все боги»), которого иначе еще называли Вишвакарман (букв. «Отец всего»). Чтобы сотворить мир он приносит в жертву сам себя. Ближайшую типологическую параллель данному образу являет славянский Родъ. Вишведева и Вишвакарман неоднократно упоминаются в Ригведе, которая, как известно, донесла до нас наиболее архаичные пласты древнеиндийской традиции. В своей функции творца вселенной Вишвакарман идентичен первочеловеку Пуруше, из частей тела которого богами создаются основные объекты мироздания и сословия древнеарийского общества. Теперь становится понятным свойство Пуруши «быть отцом своим родителям», Небу (Дьяусу) и Земле (Притхиви), от которых, в свою очередь происходят все другие божества — Вишведева.

Существенной частью ведического ритуала являлось то, что коня или человека в течение года водили по разным землям, которые должны были после этого стать частью владений царя, совершающего жертвоприношение. Троянский конь, согласно греческим и римским источникам, попадает в город во время военного противостояния. И это имеет прямое отношение к поражению Приамидов и торжеству Атридов. Учитывая параллели с ведической культовой практикой, ввоз коня в город, является частью ритуала, утверждающего падение Троянского царства и властные полномочия греков. Так об этом говорится в «Одиссее» (VIII, 492 — 520):

Ну-ка, к другому теперь перейди, расскажи, как Епеем
С помощью девы Афины построен был конь деревянный,
Как его хитростью ввел Одиссей богоравный в акрополь,
Внутрь поместивши мужей, Илион разоривших священный.
Если так же об этом ты все нам расскажешь, как было,
Тотчас всем людям скажу я тогда, что бог благосклонный
Даром тебя наградил и боги внушают те песни«.
Так он сказал. И запел Демодок, преисполненный бога.
Начал с того он, как все в кораблях прочнопалубных в море
Вышли данайцев сыны, как огонь они бросили в стан свой,
А уж первейшие мужи сидели вокруг Одиссея
Средь прибежавших троянцев, сокрывшись в коне деревянном.
Сами троянцы коня напоследок в акрополь втащили.
Он там стоял, а они без конца и без толку кричали,
Сидя вокруг. Между трех они все колебались решений:
Либо полое зданье погибельной медью разрушить,
Либо, на край притащив, со скалы его сбросить высокой,
Либо оставить на месте, как вечным богам приношенье.
Это последнее было как раз и должно совершиться,
Ибо решила судьба, что падет Илион, если в стены
Примет большого коня деревянного, где аргивяне
Были запрятаны, смерть и убийство готовя троянцам.
Пел он о том, как ахейцы разрушили город высокий,
Чрево коня отворивши и выйдя из полой засады;
Как по различным местам высокой рассыпались Трои,
Как Одиссей, словно грозный Арес, к Деифобову дому
Вместе с царем Менелаем, подобным богам, устремился,
Как на ужаснейший бой он решился с врагами, разбивши
Всех их при помощи духом высокой Паллады Афины.
(Перевод В.А. Жуковского)

Троянцев предостерегают собственные пророки и жрецы «Яблоневого Бога» Аполлона (об этом см. «Путями Австразии» 5.3) — Лаокоон и Кассандра, но их не слышат. Об этом пространно рассказывает Вергилий в своей «Энеиде» (II, 40 — 56, 246 — 247):

Тут, нетерпеньем горя, несется с холма крепостного
Лаокоонт впереди толпы многолюдной сограждан,
Издали громко кричит: «Несчастные! Все вы безумны!
Верите вы, что отплыли враги? Что быть без обмана
Могут данайцев дары? Вы Улисса не знаете, что ли?
Либо ахейцы внутри за досками этими скрылись,
Либо враги возвели громаду эту, чтоб нашим
Стенам грозить, дома наблюдать и в город проникнуть.
Тевкры, не верьте коню: обман в нем некий таится!
Чем бы он ни был, страшусь и дары приносящих данайцев».
Молвил он так и с силой копье тяжелое бросил
В бок огромный коня, в одетое деревом чрево.
Пика впилась, задрожав, и в утробе коня потрясенной
Гулом отдался удар, загудели полости глухо.
Если б не воля богов и не разум наш ослепленный,
Он убедил бы взломать тайник аргосский железом, —
Троя не пала б досель и стояла твердыня Приама.
[...]
Нам предрекая судьбу, уста отверзала Кассандра, —
Тевкры не верили ей, по велению бога, как раньше.
(Перевод С.А. Ошерова)

Почему троянцы не слышат жрецов Аполлона? На этот, наверное, самый важный вопрос, мы никогда не сможем найти ответа в источниках историографии. И не потому, что они очень скудны или отсутствуют вовсе, а в силу их собственного характера. События истории — это лишь отражения глубинных, бытийных событий. Перефразируя Ф. Ницше мы можем сказать, что Троянский Бог умер, также как позже это произойдет на Западе с Богом христианским. На самом деле, разумеется, Бог не может умереть или уйти; но Он может умереть для человека, если человек уйдет от Него. То же самое касается народов и рас. Троянцы ушли от своего Бога. Неотмiрный Свет Феба стал более недоступен для человека. А Троя — столица «царей-волхвов» превратилась в место запустения. Вскоре после падения Илиона, потомки его народа начнут исповедовать божественность творения, не в аспекте нераздельной связи мiра и Абсолюта, в акте свободы и любви; а как обязательное, ничем не обусловленное качество самой множественности мiра. На место Лучезарного Феба придут сонмы титанов, и молитва народов Севера окончательно умолкнет. Умолкнет более чем на тысячу лет. Но ранее это уже случилось с греками. Им уже известно то, что ведические арии именовали пурушамедхой. Изначальное Предание о заклании Богочеловека, которое, по словам Откровения Иоанна Богослова произошло «от создания мира», вместе с обожением творения было искажено и нашло выражение в этой ужасной культовой практике. Поэтому и крестная жертва Христа — это одновременно и восстановление изначальных пропорций и замещение демонических практик. Точно также древнейшее пророчество о рождении царицей сына Спасителя без участия земнородного отца, в самой извращенной форме засвидетельствовано у пунийских язычников; а именно в том, что согласно традиции они приносили в жертву божеству первенцев, и тем самым с одной стороны как-бы подчеркивали их возможную божественность, а с другой как бы предотвращали саму возможность явления Спасителя. Еще раз подчеркнем, в данном случае важность для нас представляет не моральный контекст, в котором зародилось известное выражение Катона Старшего: «Carthago delenda est, Ceterum censeo Carthaginem delendam esse»; думаю, да — непременно должен! Но именно глубинная подоплека, касающаяся не Рима и Карфагена только, а всей истории этого мiра.

Также как в случае Пунических войн, за ширмой военного конфликта скрывается война мировоззрений. И если во II — III вв. до Р.Х. римляне сохраняли лишь жалкую тень изначальных сакральных представлений, и осуждали своих врагов главным образом на уровне геополитики и человеческой морали, то во времена противостояния ахейско-данайского союза вождей c Троянским царством, в XIII в. до Р.Х., метафизическая подоплека брани была еще достаточно очевидна.

Нам сейчас навряд-ли удастся реконструировать события падения Троянского царства во всей их полноте и ясности. Но тот факт, что грекам уже в то время не были чужды человеческие жертвоприношения типологически и генетически связанные с ведической ашвамедхой, сомнений уже не вызывает. Явное противопоставление языческого греческого культа троянскому говорит о содержании последнего лишь косвенно. Культ «троянского коня» отрицает Трою, в конечном счете разрушает ее. И тем самым очерчивает некое неизвестное пространство скрытой исторической тайны, которая как некая Цитадель возвышалась некогда посреди хаоса смешения языческого мiра. И имя ей — троянский монотеизм.