Разговор о ранней славянской письменности, вне всякого сомнения следует начинать со «Слова черноризца Храбра», поскольку этот текстуальный источник, восходящий к IX в. представляет собой наиболее древнее и цельное произведение посвященное рассмотрению именно этого вопроса. В свете заявленной темы, наибольший интерес вызывает следующий пассаж: «Прежде убо словене не имеху книгъ, но чрътами и резами четеху и гадааху погани суще». На современный русский перевод будет звучать следующим образом: «Ведь прежде славяне не имели букв, но, будучи язычниками, считали и гадали с помощью „черт“ и „резов“».

Непосредственно в оригинале говорится не о «буквах», а о «книгах». Мы не будем здесь обсуждать все несуразности предложенных ранее переводов. Любой, кто желает, может заглянуть в оригинал и увидеть, что подразумевал под тем или иным словом сам автор. Заметим только, что далее для обозначения «знаков для записи текстов» Храбр использует слово «письмена», а не «книги». Это имеет очень простое объяснение. Дело в том, что во время написания текста эти слова являлись синонимами. Об этом уже говорилось в «Путях последней Австразии»: «Слово „книга“ не является заимствованием. Во-первых, потому что *kniga известна еще праславянскому языку; во-вторых, потому, что восходит к одной основе с обозначением главы светской власти и одновременно верховного жреца у праславян, которое реконструируется в форме *knezь. Об этом говорит совпадение обоих обозначений в западнославянских языках: в польском ксиазь — князь, ксиадж — священник; а в чешском кнез — князь, кнеж — жрец. Отсюда можно сделать вывод о том, что первоначально слово „книга“ понималось как „устный священный текст“, „главное, наиболее важное устное предание“. Когда славяне познакомились с христианским священным текстом — Библией, дословно означающей на греческом „Писание“, крестившись, сначала словом „книга“ обозначали „Библию“ (как священный текст безотносительно его устного или письменного характера), а затем полностью ассоциировали с понятием „книга“ греческое значение слова „библия“, т.е. любое писание вообще» (стр. 109). Фонетическая и семантическая близость слов «писание» и «письмена» приводит к некоторой путанице понятий «буква» и «текст». Например, та же семантическая близость, хотя и связанная с другой корневой основой в скандинавском регионе дала одновременно обозначение эпических песен у финнов — runo; и обозначение письменных знаков у исландцев — runar. От древнегерманского runa («тайна»), которая в древненемецком дает глагол runen (в современном raunen) в значении «шептать», «произносить заговор»; а также древнекельтское run, средневаллийское rhin со значением «шепот», гэльское run «жребий». Указанная семантика позволяет предполагать первоначальное назначение рун, именно как магических знаков, а не знаков письменности о чем еще будет сказано ниже.

Что касается знаков использовавшихся для счета, то в этой связи очень показательной является традиция известная из чешско-моравского региона, которая сохранялась там вплоть до конца XIX века; а именно в указанных областях известны знаки под названием «рубош» (т.е. «зарубки»), использовавшиеся для обозначения цифр. О них сообщает Л. Нидерле в своих «Славянских древностях»: «Как выглядели эти примитивные записи, показывают нам так называемые rabuše (рабуш), raboše (рабош), rovaše (роваш), сохранившиеся до настоящего времени у горных славян на Балканах, в Альпах, а также и в Моравии. На гранях палочки видны различные типы зарубок, из которых каждая имеет свое значение и свою комбинацию». В целом «рубош» напоминает огамическое письмо кельтов представляет собой ничто иное как тайнопись на основе линейного алфавита, поскольку они находят точную параллель в германской тайнописи, т.н. Лагоруна Исруна или Стофруна, где коротким вариантом соответствующей выбранной руны отображалось принадлежность к одному из трех аттиров (частей) рунического ряда, а длинным порядковый номер руны в этом ряду. У кельтов часть алфавита (соответствующая германскому атту) обозначалась формой черточек, а порядковый номер руны их количеством.

Упомянутые Храбром «Черты и резы» выступают как древние календарно-культовые знаки, которые не использовались для записи текстов. Этому не противоречит и описание славянского храма у Аль-Массуди (Х в. до Р. X.), который писал: «этот храм обращал на себя внимание большим количеством таинственных черточек, начертанных на нем. Черточки эти имели волшебное значение и служили для целей прорицания».

Подобное утверждение, касающееся на этот раз германских рун, первоначально использовавшихся для сугубо культовых целей, мы находим в сообщении римского историка Тацита (I век по Р.Х.): «Срубленную с плодового дерева ветку они (германцы) нарезают плашками и, нанеся на них особые знаки, высыпают затем, как придется, на белоснежную ткань. После этого, если гадание производится в общественных целях, жрец племени, если частным образом, — глава семьи, вознеся молитвы богам и устремив взор в небо, трижды вынимает по одной плашке и толкует предрекаемое в соответствии с выскобленными на них заранее знаками». Это сообщение дополнительно дает понять происхождение слова «буква», родственное обозначению дерева бук (праславянское *bukъ из индоевропейского b(h)agos, «благой», «благорожденный»). Что же касается собственно германской рунической письменности, то ее памятники появляются, только со сер. I тыс. после Р.Х. В этой связи заслуживает внимание мнение Вольфранга Краузе, высказанное им по поводу проблемы возникновения рунического письма у древних германцев: «В начале бронзового века древние германцы, судя по всему, могли пользоваться идеографическими до-руническими знаками в своей культовой и магической деятельности. Эти идеограммы были достаточно просты в своем написании и были близки по своему виду северо-италийскому алфавиту. Таким образом, при возникновении древнегерманской рунической письменности были совмещены северо-италийские буквы и до-рунические идеограммы, причем не только по форме, но и по значению, так как руны, помимо звуковых значений, имели также значение смысловое» (цит. по: Krause, Wolfgang «Was man in Runen ritzte» Halle/Saale, Niemeyer, 1943).

К мнению Краузе близка позиция Германа Вирта. Суть ее кратко сформулировал А. Дугин в статье «К вопросу о русских рунах»: «Если принять точку зрения Вирта, что северные народы Евразии, жившие в непосредственной близости к изначальной арктической прародине — Гиперборее, дольше других сохранили проторунические системы, хотя их полноценное значение, культовое использование и алфавитно-календарное осмысление были искажены и забыты. Поэтому руника встречается у них в фрагментарном виде, как наследие древнего знания, ключ от которого утерян безвозвратно. Но тем не менее, начиная с 5 века эта поздняя руника синхронно появляется на севере Евразии. Вирт особенно пристально изучал германо-скандинавские области. Но он указывал также на точное соответствие руническим знакам (огласованных, однако, совершенно иначе) орхонских надписей древних тюрков. Причем тюркская руника появилась почти синхронно с германской, при том что трудно предположить прямое заимствование. С точки зрения простой географической симметрии, бросается в глаза, что между ареалом расселения германо-скандинавских племен и тюрками Сибири располагались как раз древние славяне, перемешанные с угорскими племенами».

Оставляя в стороне вопрос об архонтских надписей, которые все-же могли быть заимствованы, к примеру теми же гуннами у алтайских индоевропейцев (тохаров), следует согласиться с автором в главной мысли: практически у всех народов Европы была своя письменность: не исключение кельты, италики, илирийцы, греки, этрусски. Странно если бы ее не было у славян.

Согласно Вирту, главной особенностью прото-письменности являлось то, что знаки в ней означали не звуки и не сочетания звуков (слоги), а наиболее общие и широкие понятия изначального языка, не имеющие аналогов, как в современных, так и в исторически засвидетельствованных языках. «Слово» праязыка — это обозначение не конкретного предмета, а воплотившегося в нем архетипа, идеи, которая имеет свой аналог в священном календаре, животном и растительном царстве, человеке и наконец в самой огласовке знаков, поскольку звуки также обладали точным символическим значением.

Постепенно по мере утраты изначального языка, знаки стали обозначать конкретные понятия, а их форма посредством стилизации, приближалась к пиктографическому изображению предмета, который они обозначали — так появилась иероглифическая письменность (древнеегипетская, шумерская, китайская системы письма).

Другую ветвь эволюции (а точнее инволюции) протописьменности представляет собой слоговая (силлабическая) письменность (крито-микенская, древнеиндийская и т.д.). Народы, среди которых она зародилась помнили о огласовке знаков, но утратили их значение, как следствие конкретный знак стал обозначать слог (сочетание согласного с гласным или наоборот), не имеющий самостоятельного смыслового значения.

Реконструкция прото-письменности Виртом интересна своей стройностью, а именно тем, что в изначальной традиции знак обозначал одновременно звучание и семантическое содержание, а поскольку конкретный согласный связывался с точно определенным гласным, и при этом количество согласных было большим нежели гласных, то последние можно было опустить, так возникла консонантная письменность.

Наиболее поздней (и искусственной) формой является буквенное письмо, возникшее у греков и вторично оказавшее влияние на другие системы письменности. И, как мы уже говорили, в особой форме прото-письменность сохранилась у народов северной Европы, где она была представлена в виде сакральных знаков, и также, как и у Северо-Американских индейцев не использовалась на своем раннем этапе непосредственно для записи текстов.

Следует особо остановиться на вопросе происхождения финикийского линейного письма, поскольку первоначально именно финикийцев считали изобретателями алфавитной письменности вообще. Однако с позиций арктической теории финикийская письменность в частности, и западно-семитская (арамейская, еврейская и т.д.) в целом являются заимствованием, пришедшим от индоевропейцев.

Этими индоевропейскими племенами могли оказаться упоминающиеся в Библии филистимляне. Таким именем передается в греческой «Септуагинте» еврейское наименование народа «пелиштим», известного также из египетских источников как Pulasti, а из ассирийских как Pulastu.. От него происходит наименование римской провинции Палестина.

Филистимляне входили в число т.н. «народов моря». Около 1220 года во время царствования фараона Мернептаха египтянами была отбита атака с моря обширного союза племен, который включал акайваша (ахейцев), турша (по-видимому этруссков), шекелеш (сикулов) и ликийцев-шерданов. Несколько позднее (около 1183 г. до Р.Х.), в своем завещании египетский фараон Рамзес III говорит о счастливом исходе войны с вторгшимися с моря и суши племенами: пуласти, цаккара, шакруша, данона и вашаша, среди которых мы можем определить по крайней мере два этнонима, известных по греческим источникам: данайцев и сикулов. Пройдя через южные владения хеттов и разгромив их, они напали на Египет, но встретив сопротивление были вынуждены отступить на земли будущей Палестины где и осели приняв вассальное положение по отношению к Египту. Филистимляне заняли пять городов (т.н. «пентополис»), расположенных вдоль побережья: Азот (Ашдод), Газу, Аскалон, Геф и Экрон (Аккарон). В Иоппии и Доре поселились цаккаре. В это время им удалось покорить Финикию и разрушить Сидон.

«Сведения об этом периоде истории Филистимлян, — пишет Б.А. Тураев, — дает папирус, приобретенный В. С. Голенищевым и рассказывающий о приключениях в Сирии египтянина Уну-Амона, посланного при Гиргоре и Смеядесе от храма Амона в Фивах для закупки леса. В Доре он нашел вполне организованное царство цаккара, обладавшее даже государственным архивом. Царь Бадир не был к нему предупредителен, открыто настаивал на своей равноправности с фараоном и едва не задержал посла, подобно тому, как сделал это раньше с другими египетскими послами, могилы которых он показывал. При дворе его были египетские рабы и египетские певицы. Отправление нагруженного лесом корабля с туземными матросами возбудило мятеж, и царь в народном собрании принужден был давать объяснения».

Подобный тип общественного устройства, включавший города-государства, народное собрание, характерен для ранней индоевропейской культуры. На изображающих филистимлян барельефах можно встретить и другие черты сближающие их с народами Европы. Это нехарактерный для семитов обычай брить бороды; характер вооружения, состоящего из длинных копий, кинжалов и круглого щита, шлема «ликийского типа» с венками из стоячих перьев и ремешком у подбородка; а также корабли европейского типа и колесницы подобные хеттским. В отличии от окружающих семитских племен филистимляне владели технологией обработки железа.

Опираясь на имеющиеся упоминания пуластья среди древних индоевропейских народов Эгеиды, времен предшествующих нашествию дорийцев, можно отождествить их с догреческим населением Балканского полуострова, известного как пеласги. По всей видимости, пеласги принадлежали к носителям несуществующих сегодня иллирийских языков. Область их распространения согласно исследованиям топонимики включала Балканы, юго-восточную Италию, Польшу, Венгрию и районы, прилегающие к Трое. Что касается пеласгов, то о принадлежности их к этой языковой группе говорит сходство догреческих названий с иллирийскими суффиксами -nt-, -st- и -on- (ср. Carnuntum на Дунае, Korinthos в Греции; Tarentum в Италии и Tharandt в Саксонии, Tirynthos в Греции; Tergeste в Истрии и Segeste в Венгрии). Кроме того, если мы сравним название города Додона, который находится на реке Додон; или города Салона, расположенного на берегу реки Салон в Далмации с городами филистимлян Аскалоном и Эфроном (а также с финикийским Сидоном), проведенное нами отождествление пеласгов с палустья становится более чем вероятно.

Библия содержит многочисленные сведения о кровопролитных войнах между филистимлянами и израильскими племенами, проходившими в период Царей и Судей. Войны шли с переменным успехом: в конце периода Судей в зависимость от филистимлян попала практически вся территория Палестины за исключением гористой местности Иудова и Ефремова колена (Суд. XIV и XV).

Освободиться от филистимлян сумел только Давид, бывший до того вассалом царя Гефа Анхуса (Ахиша) [Имя тождественно имени отца Энея Анхиза, согласно римской традиции — троянца], одновременно они потеряли северную часть своих владений (Иоппию и Дору), уступив их финикийцам, и заняли узкую прибрежную область Пятиградия. Но и после этого филистимляне поднимали восстания и даже захватывали Иерусалим.

Позднее, филистимляне, как и другие народы Сирии попали в зависимость от ассирийцев. Это случилось в царствование Рамман — Нирари III (812 — 783) который говорит, что он между прочими покорил «Паласту до великого моря Запада». Затем последовала персидская оккупация, а еще позже завоевания Александра Великого и династии Селевкидов, пока наконец Филистия не попала под протекторат римлян.

Что касается самого этноса, то следует отметить, что попав в густо населенные земли, филистимляне подверглись постепенной ассимиляции автохтонными народами. Образовав правящую прослойку и отчасти передав местному населению некоторые культурные и расовые черты, в целом они сделались семитским народом, как по языку, так и по религии. В упомянутой уже нами статье Тураев пишет: «Евреи могли с ними объясняться без переводчиков; у Неемии (XIII, 24) азотское наречие — один из семитических диалектов. Филистимлянские культы — те же ханаанскиe, существовавшие в их городах до их переселения. Дагон (в Газе и Азоте), Ваал-Зебуб (в Аккароне, оракул), Деркето — достаточно известные семитические божества. /.../ От эллинистического и римского времени дошли монеты филистимлянских городов. Серебряные драхмы Газы, представляющие полное подражание аттическим, иногда с именем города семитическими буквами, имеются от V и IV вв. до Р. Хр. После Александра на монетах исключительно греческие легенды. В римское время чеканились бронзовые монеты, как автономные, так и императорские, иногда с именем бога Марны или с изображением храма и статуи Артемиды и Аполлона. Аскалонские тетрадрахмы селевкидского и птолемеевского времени имеются с греческими легендами и головами Астарты. Бронзовые монеты римского времени имеются, между прочим, с фигурами Деркето, городской Тихи с трезубцем и божеством египетского типа на трех львах. Датированы они, по городской эре 104 г. до Р.Х.».

Ситуация напоминала ту, что мы находим позже например у болгар, когда прото-болгары типично тюркский народ осев среди южно-славянских племен и подчинив их своей воле полностью растворился в славянском субстрате. Или, например, в этногенезе французов, когда германское племя франков, покорив романизированную Галлию переняло бытующий там латинский язык, являвшийся в то время «международным языком» Европы. Таким языком для Ближнего Востока являлся арамейский, который и восприняли филистимляне. «Семитические буквы» на филистимских монетах, упомянутые Тураевым, на самом деле эволюционировавшие знаки прото-рунической письменности филистимлян-индоевропейцев, адаптированные для записи нового для них, западно-семитского арамейского языка. Выше мы уже сказали о папирусе, в котором упоминается о существовании государственного архива у племен цаккаре, которые заняли земли южной Финикии, и по-видимому передали автохтонному населению свою письменность. Наиболее ранние памятники финикийской письменности как раз совпадают по времени с появлением «народов моря».

Но вернемся к славянам. Не углубляясь в очень обширную тематику происхождения кириллицы сразу заострим внимание на том, что непосредственно указывает нам на славянскую архаику — имена букв славянского алфавита. Даже самое общее сопоставление их с германскими рунами позволяет говорить об общем происхождении имен и тех и других, а значит по существу о существовании общеиндоевропейского рунического ряда.

Азъ. Название буквы служит обозначением для личного местоимения 1-ого лица (на современном русском «Я»). Но если мы абстрагируемся от конкретного значения названия этой буквы в старославянском, то без труда заметим практически полное его тождество германской руне Асъ (в младшем футарке Ass, у англо-саксов Os, в готском алфавите Ульфиллы Aza). Это наблюдение впервые было высказано в работе чешского исследователя И. Гануша в 1857 году. Германские наименования возводят к прагерманскому обозначению «божества» — *A(n)sus, что не противоречит и славянскому семантическому полю этой же фонетической основы, которая включает, например, определение «ясный» и имя польского божества Yessa.

Буки напоминает германскую руну Fe, как она называется в готском алфавите Ульфиллы и в младшем руническом ряду. В англо-саксонской традиции эта руна носит более архаичное название Feoh. Обычно имя данной руны возводят к прагерманскому *fehu «скот», а сама она во всех известных нам вариантах рунических песен связывается с богатством. Fe veldr fraenda rogi; / foeрisk ulfr i skogi (Fe причиняет раздор в роду; / волк подрастает в лесах) — поется в норвежской рунической песне. Fe er fraenda rog / ok flaeрar viti / ok grafseiрs gata (Fe это раздор в роду, / пожар во время потопа / и путь змеи) — в исландской. И наконец в нортумбрийской «Feoh меж родичей раздоров причина; / но волки тем временем / зубы скалят в лесной засаде». Дело в том, что, как об этом известно из «Истории..» Тацита, для древних германцев именно скот являлся основной материальной ценностью. Также и в древнерусском языке одно из значений слова «скот», как указывает Б.А. Рыбаков было как раз «богатство». Как правильно заметил А.Г. Дугин праславянское обозначение Бога (*Bogъ) восходит к одному праиндоевропейскому корню с др.-перс. baga, др.-инд. bhaga («удача», «хорошая доля», «благо»), и от этого же корня происходит русское слово «богатство» (в т.ч. и в сугубо материальном понимании), как и германское fehu (см. «Гипербореская теория»).

Кроме Азъ и Буки мы можем рассмотреть и другие названия славянских «черт и резов». Опуская проблематичные в трактовке Веди (соответствует греческой Βετα), Глагол (находит соответствие в удвоении и инверсии нортубрийской Lagu, с которой близка по начертанию), Добро, снова остановимся на Есть. Она соответствует старонорв. — англосаксонской и младше-рунической Is, готской Iiz, поскольку последние хотя и определяются в рунических песнях через понятие льда, все-же восходят к индоевропейскому корню *Is, «истина», «суть». Следующая буква — «Живете» находит соответствие в германской Gebu (варианты Gewa,Giba). Зело можно сопоставить с англосаксонской Sigel, младшерунической Sol, готской Sigul. Следующую ниже на несколько знаков Иже можно связать с именем руны Ing. Поскольку в славянских языках [ж] часто меняется на [г] (например, «лежать», «лягу»), а в древнерусском перед гортанным согласным [g], [k], часто находился утраченный сегодня носовой [n] (в таких словах как угол, лягушка, рука, крюк). «Иже» близко по звучанию к «Яже», который предстает в украинских поветриях как змей, а также Ящер, Яша, который в русских обрядовых песнях и играх ожидает невесту «под ореховым кустом», встающим по-видимому на место Мирового Древа. Тогда указанный персонаж напрямую связан с Велесом, похитителем невесты Перуна, согласно мифу прячущемуся от преследующего его громовержца под корнями Древа. Мыслете со скандинавской Madr (у англо-саксов Man, у готов Manna), «Человек»; поскольку германское определение человека, равно как и родственное ему индийское определение Man, происходит от индоевропейского корня «мысль». Далее Рцы (Рътси) — Rad, готское Raida, «путь». Семантика «пути», «движения» близка смысловому содержанию выражений «рыскать», «передвигаться рысью» или скакать на скакуне, как и определяется древнеанглийской песне Rad. Уже вышепоказанных примеров достаточно, чтобы однозначно заявлять — имена славянских букв восходят к наименованиям соответствующих «черт и резов» о которых сообщает черноризец Храбр.

Теперь рассмотрим еще более интересный вопрос, касающийся того, как выглядели эти «черты и резы». Вероятно, и в начертании они должны напоминать германские. Как бы ни обстояло дело, но знаки глаголицы напоминают в своей угловой и упрошенной форме т.н. «алфавит Арквиля». О нем нам известно из работы В. Ягича «Вопрос о рунах у славян» (Jagič, Zur slav. Runenfrage, Arhiv f. sl. Philologie, 1881). Несмотря на то, что это единственный источник, в котором приведен данный рунический ряд, в подлинности его сомневаться не приходится, поскольку сам Ягич отличается гиперкритицизмом в данном вопросе и отрицает наличие рун у славян; а приводя данный ряд считает искаженным германским, отличия с которым объясняет «ошибкой гравера». Итак, еще раз повторим, что из работ В. Ягича нам известен некий рунический ряд, опубликованный в 1691 г. неким Арквилем, имеющим некоторые особенности в начертании знаков, которые между тем в целом подобны германским. При этом о происхождении этого ряда у Арквиля ничего не известно. Однако судя по самой публикации можно сказать, что руны упорядочены по принципу латинского алфавита, т.е. Арнкилю не был известен собственно рунический ряд, в его распоряжении находились надписи, причем довольно значительное их число, что позволило ему упорядочить все руны. Сам Ягич упоминает данный «алфавит» в связи с вопросом о появлении т.н. фальсификата — «Ретринских рун». Однако согласно источникам, об этих рунах к златокузнецу, который их и изготовил, ретринские находки попали в 1697 году, т.е. после публикации, поэтому даже если ретринские находки являются фальсификатами, то вопрос о «рунах Арнкиля» остается открытым. Почему мы уделяем такое пристальное внимание этому источнику. Дело в том, что практически все «ошибки гравера» которые разглядел еще Ягич находят свое соответствие в начертании букв славянской глаголицы. В частности, первая руна соответствует букве Азъ как с горизонтальной перпендикулярной четой, так и наклонной, в свою очередь вариант с наклонной чертой похож на начертание этой буквы на монетах времени князя Владимира. Это находит подтверждение и в моравских «рубошах», где крестообразный знак означает 1, как и «Азъ» в глаголице. При том, что подобного начертания руны As мы не находим у германских племен. Кто пожелает может провести подобные сопоставления приводя «мягкую», эстетически дополненную завитками и округлостью форм графику глаголических знаков к их первоначальной строгой линейной форме. Мы же отметим, что в алфавите Арнкиля есть еще одна особенность, а именно варианты написания его 23-х знаков настолько разнятся между собой, что становится совершенно непонятно чем руководствовался этот исследователь, объединяя совершенно разные формы в одну «руну». При нашем подсчете представлено знаков по меньшей мере 33, что не намного больше чем в огамическом письме кельтов.

Так, что же мы видим. Вопросов поставлено намного больше, чем дано ответов. Думается, что когда-нибудь мы прочтем работы о реконструкции праиндоевропейского рунического ряда, по отношению к которому даже греческий алфавит выступает только как его далекий потомок.