Иногда мотивы напоминающие добрую или не очень, или совсем недобрую сказку, скрывают действительно очень значимые и серьезные вещи. Именно как наивную выдумку, человек современности привык воспринимать мотивы географии, которую можно определить, как сакральную. Между тем именно через святость места и связанные с ним мотивы мы приближаемся к вещам действительно значимым, но находящимся ныне почти в полном забвении. Почему так произошло, в принципе понятно, но это не тема нашего сегодняшнего разговора. Поговорим лучше непосредственно о сакральном.
 
В «Видении Гюльви» происхождение острова Зеландия в Северном море связывается с озером Меларен в Швеции. «...Светлая Гевьон / злато земель отторгла, / – Зеландию. Бегом быков вспенено было море. / ...Когда по лугам и долам / добычу они несли».
 
Площадь озера и его глубины (1140 км² и 61 м соответственно) не сильно совпадают с площадью и возвышенностями Зеландии (7031 км² и 126 м), но форма морских заливов острова и изрезанных берегов озера действительно очень похожи.
 
Примерно такая же история связана с озером Лох-Ней в Северной Ирландии и островом Мэн в Ирландском море. Они также имеют похожую форму. Площадь озера 396 км², глубина до 31 м. Остров имеет площадь 572 км² с высотами до 621 м.
 
Древние в отличие от нас не были сильно увлечены точностью измерений, их интересовали больше иные стороны вопроса. Важно, что самая обычная видимая форма озера и форма очертания береговой линии острова мыслится равнозначной с тем, что Платон и его последователи называли “эйдетической формой”. Отпечатком, который оставил неотмирный эйдос на лоне первоматерии. Поэтому речь в предании идет не о первоматерии и её истории. Другими словами, не об эпохе мезолита (около 9 тыс. лет назад), когда отступающий ледник образовал плоскую равнину с котловиной озера, а о том, как ирландский герой Финн Мак Кул взял как-то горсть земли и кинул ею в сторону Шотландии, но земля не долетела, а упала в море. Так появился остров Мэн и озеро Лох-Ней. Имя Fionn первоначально по-видимому представляло собой эпитет божества со значением “светлый”. Поэтому, повторимся, речь в легенде идет не о событиях геологической истории мира, а о символической связи двух мест – озера Лох-Ней и острова Мэн. Они отмечены одним и тем же архетипом, но по-разному. А именно: его актуальным присутствием и его отсутствием. Фи/о/нн переместил не горные породы, а форму своего собственного присутствия в этом Сакральном месте. Рука Бога, или точнее его кисть, наполненная землей – символ присутствия Божественной силы, явленной через “земнородных” на особой Земле и в особом качестве.
 
В “Наследии прародины” уже было указано: “Священный Топос – это всегда встреча двух, человека и Места. Иначе не бывает. Что может быть раскрыто только в этом месте и не в каком ином. Но для того, чтобы это произошло должен прийти раскрывающий. […] Мы можем пребывать, но не быть захвачены присутствием Места. Это все равно, что не быть там вообще. Святость места – это не ореол, не эманация особой силы («энергетики», как сейчас модно говорить). Это со-бытие, проявление синергии, соответствия человека и Места. Через человека в Месте открываются тайники его силы”.
 
Смыслы сменяют друг друга, приходя и уходя из мира, но закон сохранения материи всегда остается в силе. Пустое место, покинутое народом, ушедшим на поиски новых территорий, заполняется неоформленной материей – символом которой выступает вода. И напротив, места присутствия огненного Эйдоса – места Божественной эпифании, связывается с возвышенностью, горой, скалой или островами посреди бушующего океана.
 
Представление о городе, некоем земельном наделе или целой стране укрытой озером или морем – очень часто встречающийся мотив. Здесь достаточно будет вспомнить Атлантиду и Град Китеж. Самый емкий и исторически-достоверный пример воплощения этого образа – гибель Полярной прародины во льдах и водах Северного океана. В соответствие с этим народ этой канувшей в небытие страны, рассматривается как морские или озерные жители. Так происходит потому, что для традиционного сознания характерен акцент на предвечном времени (вернее его отсутствии), который свойственен горнему миру. При совмещении с непосредственной исторической данностью в качестве прошлого этого посюстороннего мира и актуальным состоянием того или иного сакрального топоса, связанные с последними личности или целые народы приобретают качества «жителей холмов» (например, ирландские Сиды) или «морерожденных» если речь идёт о затопленных землях.
 
Что касается, упомянутого нами озера Лох-Ней то вспоминается потрясающая история леди Либан. В «Анналах королевства Ирландии» об этом сообщается под 558 годом: «В этом году была поймана Русалка (Mermaid), т.е. Либан (Liban), дочь Эохайда, сына Муйреада (Muireadh), на берегу /реки – А.И./ Оларбa (Ollarbha), в сеть Беоана (Beoan), сына Инли (Inli), рыбака Комгалла (Comhgall) из Бангора (анг. Bangor, от др.-ирл. Beannchair)»*. То же самое, но менее пространно говорится в «Ульстерских анналах», но под 571 годом: «Hic anno capta est in Muirgheilt» (лат.).
 
Имя Либан содержит в себе две древнеирандские основы – li, «красота» и ban, «женщина». День ее памяти, согласно календарю O’Clery приходится на 18-е декабря (5 декабря по Юлианскому календарю). В других вариантах, и в частности в месяцеслове Энгуса Мак Энгобана (Óengus mac Óengobann) IX-го века по Р.Х. фигурирует 27 января. «My Lord loved Muirgein a wondrous birth with victories. Agna with ten virgins won a pure victory before kings» («Мой Господь возлюбил Муиргейн, чудесно рожденную с победами. Агна с десятью девственницами одержала чистую победу над королями»), – говорится там.  Согласно легенде её отец и братья – Конан (Conaing) и Курнан (Curnan) утонули во время наводнения в озере Лох-Ней. В то время как Либан жила в некоем укрытии, оставшемся в её доме (и теперь уже на дне озера) ещё один год. После этого по её собственному желанию она была превращена в лосося и плавала по разным морям (озеро Лох-Ней сообщается с океаном через реку Банна). Триста лет спустя святой Комгалл отправил Беоанна, сына Инли с посольством в Рим. Случилось это в самом конце VI в по Р.Х. По пути в Рим, посланник встретил в море Либан, услышав её ангельское пение. Либан сказала, что они встретятся вновь ровно через двенадцать месяцев на озере Лох-Ней. По возвращении в указанное время Беоаном были поставлены сети, и после того, как Либан была поймана, и по её собственной воле, была крещена святым Комгаллом Бангорским с именем Muirgein, т.е. «морерожденная» или по другой версии – Muirgeilt, «пересекающая моря». После её смерти возник спор о праве на захоронение между Комгаллом, владельцем сети Фергусом и рыбаком Беоанном. Это дело было улажено «божьим судом», когда два вола, привязанные к колеснице, понесли тело Либан в монастырь Дабеок
.
Указание на триста лет жизни Морерожденной, содержит тот принципиальный момент, что время земной жизни Либан приходится на времена, которые предшествуют проповеди святого Патрика (кон. IV – V вв), и, соответственно предшествуют историческому христианству на землях Ирландии.
 
На языке мифа женский персонаж, способный оборачиваться рыбой или же персонаж, несущий на себе черты рыбьей природы – это разнесенное по временной шкале (образ оборотня) или же схваченное одновременно (образ русалки) мифопоэтическое представление о нуминозном существе, в качестве атрибута или говоря точнее символа которого выступает рыба. В рассматриваемом нами случае – это атлантический лосось (семга). Животное, известное практически всем индоевропейским народам ещё со времен их Полярной прародины. То, что делает лосося уникальной рыбой – так это необычный для рыб красный цвет плоти, напоминающий не водное, а наземное существо, и в т.ч. человека. В конечном итоге и на самом высоком уровне метафизики, девушка превращенная в рыбу символизирует тварную человеческую природу, находящуюся в плену первородного греха и «Змея глубин».
 
Подобно многим христианским мученикам, которые были крещены, не в обряде крещения, а собственной пролитой кровью, Либан была крещена водами озера. И, подобно тому как пророк Иона три дня находился в чреве кита, кельтская принцесса провела на его дне, в некоей пещере или укрытии, целый год.
 
В истории Морерожденной содержится квинтессенция всего кельтского христианства. Также как св. Бригитта, при рождении была названа друидом именем кельтской богини, но была прославлена в лике преподобных святых православной церкви, Либан воплощает собой образ женского персонажа до-христианской кельтской традиции. В частности, это касается Bradan feasa, «Лосося Знания», из цикла легенд о Финн Мак Кул’е и, также одноименной Либан – сестры богини Фанд. Последняя представлена в повести «Кухулин на одре болезни» как жена морского бога Мананнана Мак Лира. Мананнан, его жена, и по-видимому сестра жены – Либан, относятся к Tuatha – «Племенам богини Дану», которые пришли в Ирландию с севера. Если кельты-язычники видели в своих богах далеких предков, наделенных чертами антропоморфности, по сути связывая их с представителями изначального пра-народа, то в христианстве происходит обратный процесс – богиня как бы обратно превращается в святую.
 
«Крещение» Ли Бан – это очищение языческого образа, до его первоначальной чистоты, через непосредственное воплощение в «боге по Благодати» – православной святой. Мы уже упоминали выше, что крещение через обряд непосредственного погружения в воду – это не единственная форма христианской инициации. Крещение может иметь разные формы. Одна у ветхозаветных праведников, иная у некоторых священномученников. Для того, чтобы это все лучше понять, как приближенную типологически параллель, мы можем рассмотреть концепцию «превращенного тела» из японской религии синто. Она была разработана в средние века, для того чтобы примирить традиционные верования японцев с пришедшим с континента буддизмом. На самом простом, общедоступном уровне просто объявляется о том, что тот или иной бог («ками») принял буддизм, как собственную традицию. В более утонченном ключе эта мысль разворачивается в концепции «превращенных тел». «Превращенным» или «явленным» телом Будды японские буддисты называют богов синтоизма. Или, напротив, сам Будда рассматривается как «явленное тело» определенного бога. Похожие представления мы находим в тибетской религии «обращенного Бона». Можно сказать, что божество более древней, в нашем случае дохристианской традиции – не самостоятельная сущность, а символическое изображение христианского святого. Некий прообраз его (или её) личности. Так для христиан. Для язычников, напротив, личность святого – воплощение (аватар) определенного божества. Но в отличие от дальневосточного и тибетского культов, где оба эти аспекта (в их случае до-буддийский и собственно буддийский) существуют на равных правах, в рамках взаимодополняющего двоеверия, в христианской традиции этот вопрос решается радикально в пользу православного святого. А именно, до-христианский («языческий») образ полностью уступает место христианскому, и мыслится только как его искривление и замутнение на путях энтропии мира. На первый взгляд может показаться, что в таком толковании все поставлено с ног на голову. Ведь в исторической перспективе нашего мира языческие «бог» или «богиня» предшествуют личности христианского святого. И это было бы верным, если бы речь шла только о нашем, линейном времени. Святой потому и святой, и зовется «богом по Благодати», что воплощает в своей земной природе неотмирное и вечное Божество, которое находится за пределами всякого Времени. Можно сказать, что языческий бог, с христианской точки зрения – это искаженное знание о Боге христианском в каком-то его определенном, «зауженном» аспекте. И этот «логос», являющийся ограниченной частью единого Бога-Логоса, в своей очищенной и ясной форме предстает как Благодать, присущая определенным святым.
 
В личности Либан сошлись несколько аспектов и все очарование сложности ирландской православной церкви. Либан, как богиня и принадлежащая к племени прародителей (1), Либан как принцесса языческого периода, которая воплотила собой богиню в перспективе религии друидов (2), Либан, как православная святая, и именно в силу того, что воплотила собой аспект логоса Божества в рамках язычества (3). Здесь мы одномоментно имеем дело с несколькими сложными темами христианской теологии. Это во-первых, уже разобранный выше феномен частичного воплощения образа языческого божества в личности святого. Как потрясающий своей ясностью пример, мы можем привести Анубиса и св. Христофора в египетской традиции. Но, разумеется, это касается не только его, но всех святых. Это, во-вторых, вопрос о «христианах до Христа», тех людях, чья земная жизнь приходится на время, предшествующее Рождеству Христову, и те, что были спасены Господом, во время Его сошествия во Ад. Либо же тех, что жили в христианскую эру, но не были захвачены христианской проповедью. И, в третьих, это проблема крещения, когда инициируемый в православную традицию, во время своей земной жизни не прошел крестильный обряд через погружение.
 
Что касается последнего вопроса, то как уже указывалось в «Путях Австразии» такая личность проходит его во время своей смерти: «Мы не вправе ограничивать полноту Божественной любви уже просто потому, что Бог в любом случае, в силу присущего Ему милосердия, не может совершенно оставить какой–либо народ. Но в перспективе такой концепции священной истории, спасение в таком обществе возможно только лишь по особому милосердию Божию и происходит, если так можно выразиться, в сугубой тайне от самого спасающегося. Это касается того человека, который пребывает в ветхозаветных условиях в силу объективных и независящих от него самого причин. […] О том, как и с кем это происходит, говорит месточтимый святой Нектарий Оптинский: «Простой индус, верящий во Всевышнего, и исполняющий как умеет волю Его, спасется, а тот кто, зная о христианстве, идет индуистским мистическим путем, нет». Почему это так? Ведь верны слова Христа, сказанные им о таинстве крещения: «Аще кто не родится водою и Духом, не может внити во Царствие » (Иоан. 3:5), т.е. не крестившийся не может войти в Царствие Небесное. Тогда какое крещение примет тот «простой индус», о котором говорит св. Нектарий? Если мы вспомним, что крещение – это «спогребение Христу», инициатическая смерть и новое рождение, то тогда мы можем сказать: то, что в рамках христианства предстает как уже бывшее, ему – «простому индусу» – еще только пред-стоит. Пред-стоит где? Ответ очевиден – он примет это крещение в своей смерти».
 
Именно такое крещение приняла Либан на дне озера, а святой Комгалл только легализовал то, что уже произошло. Причем, как именно он это сделал мы точно не знаем, и это вопрос для более подробных исследований.
 
Традиция не может быть по определению объяснена полностью. Поскольку в ней одновременно содержится как земная, чувственно-воспринимаемая составляющая, так и неотмирное Божественное измерение. В конечном итоге, через любую священную традицию Православия, нам приоткрывается тайна Бого-человечества, которая и есть смысл, цель и содержание Вселенной.
 
*Цит. по O'Donovan John, Annals of the Kingdom of Ireland, Hodges, Smith, and Co., 1856. Cтр. 201-202.